Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

зима

Личный журнал Сергея Бережного

LiveJournal account of Serge V. Berezhnoy (St.Petersburg, Russia), freelance writer, journalist and reviewer. This blog is in Russian entirely.
LinkedIn: http://www.linkedin.com/in/SergeBarros

Предупреждение для многопланово возбудимых читателей.
  • Владелец этого журнала является атеистом. Если при чтении журнала вам покажется, что в вас возбуждается рознь на религиозной почве, пожалуйста, не стесняйтесь. Это нормально. Если вы всё-таки чувствуете из-за этого неуверенность - обратитесь к религиозным авторитетам, они смогут дать вам правильный совет.
  • Владелец этого журнала является понаехавшим. Если при чтении журнала вам покажется, что в вас возбуждается рознь по признаку наличия/отсутствия регистрации, пожалуйста, откройте вашу собственную регистрацию и ещё раз убедитесь, что она оформлена с соблюдением всех нюансов. Обычно это помогает.
  • Владелец этого журнала является гетеросексуалом. Если при чтении журнала вам покажется, что вас это возбуждает, вы знаете, что делать, и уж точно не мне вас этому учить.
  • Владелец этого журнала является идиотом по определению, так как по-древнегречески "идиот" - это гражданин, не принимающий участия в выборах. Если вы не идиот, то вас это вообще не касается, и никакого возбуждения на этот счет у вас возникнуть не должно.
  • Владелец этого журнала высоко ценит политические убеждения, которые не могут быть изложены фразами из трёх, четырёх или пяти слов. Если при чтении журнала у вас возникнет иллюзия, что это не так, достаточно будет легкого сеанса медитации, чтобы удостовериться, что это просто иллюзия.
  • При необходимости список дисклеймеров может быть пополнен без дополнительного предупреждения. Если вас это оскорбляет, считайте этот текст публичной офертой.
  • Если сказанное выше вам совершенно не помогает, обратитесь в abuse team. Оно вам поможет.


Далее.

  • Политика зафренживания: Френдирую тех, чьи ленты мне интересно читать. То есть, френд-лента у меня именно для чтения, и я стараюсь её не раздувать за пределы возможного. Закрытых постингов в моей собственной ленте практически нет, так что юзеры, отсутствующие в моём списке френдов, ничего не теряют.
  • К сожалению, вынужден был включить CAPTCHA для комментариев от пользователей, которые не включены в мой френд-список. Если для вас это неудобно - напишите в личку, я вас добавлю.
Несколько простых правил:
  1. В этом журнале право на оскорбление участников дискуссий узурпировано владельцем журнала.
  2. Оскорблять самого владельца журнала не возбраняется, особенно если это делается изобретательно и со вкусом.
  3. Владелец журнала вправе вмешиваться в любые дискуссии, которые ведутся в его журнале.
Если Вы хотите оставить мне сообщение или задать вопрос, просто добавьте комментарий к этой записи; этот комментарий будет автоматически скрыт и никто, кроме меня, его не увидит. Если вопрос очевидно не носит личного характера и может, по моему мнению, быть интересен другим читателям журнала, я могу оставить его и мой ответ открытыми.

Удачи!

зима

Век Турбиных

Замыкая круг, выбивая дверь,
Завывая волчьей пургой,
Истекает враг, отступает век,
Да не тот уже, а другой.

Но зима всё та же – опять, опять
Перепев декабря и сна,
И в году последняя цифра – пять,
И второй год идет война.

Желтой лампы шелковый абажур
Навевает псалмы весны,
И в гостинной снова – романс, bonjour
И последних дней Турбины.

Зеркала плывут, изразцы печи
Греют с вечера до утра -
Но с рассветом вновь прогремят ключи
От ворот святого Петра.

Стражей света ввысь призовёт восход
На зубцы крепостей иных -
А на нас обрушится вечный год,
Беспощадный год Турбиных.

И поскачет всадник в лихой разлёт,
Разбивая булыжный лёд,
По домам Най-Турс юнкеров вернет
И прижмет к щеке пулемет.

И ползком вернется ужасный сон
С кровью вырванный из судьбы,
И хрипящий стон, и далёкий Дон,
И зарытые в снег гробы.

Памятник князю Владимиру на Владимирской Горке в КиевеЛабиринт, пустой, как глаза луны,
И сугробов жемчужный звон…
Но в партере давка: «Век Турбиных»,
Черный ветер, второй сезон.

Мы откроем век – и опять, и вновь,
Восемнадцатый год, метель,
И Елены бег в лабиринте снов,
И над Городом крыльев тень.

Город тоже спит – то в печной золе,
То во власти холодных рук,
А над ним Владимир стоит во мгле
И крестом замыкает круг.

Выжато из блога Записки дюзометриста. Комментируйте хоть тут, хоть там. Welcome!

зима

Одна из Альмедингенов

Эдит Марта Альмединген

Эдит Марта Альмединген

Скорее всего, фамилия «Альмединген» вам не знакома. Поиск по русскоязычным источникам даст ссылку на Википедию, которая перечисляет с десяток представителей этой дворянской фамилии начиная с Алексея Александровича Альмедингена, мододым человеком приехавшего в Россию из Европы в начале XIX века. Его потомки – за редким исключением – отдавали должное не только военной и статской службе, но и литературе, художественной или документальной, а также издательской и просветительской работе. Писали они, например, книги по сельскому хозяйству, государственному управлению и местному администрированию – но это больше мужчины, женщины же отдавали предпочтение подростковой и детской литературе. Екатерина Альмединген стала довольно широко известна как автор детских повестей и рассказов, которые публиковала под псевдонимом «Е. Александрова». Один из её братьев, Александр Николаевич Альмединген, пошёл по научной части (он стал основателем первой в России школы практической химии им. М. В. Ломоносова и директором Высших торгово-промышленных курсов в Санкт-Петербурге), но и художественной литературе внимание уделял – причём писал тоже рассказы для детей. Женился он в 1882 году, как сказано в биографической справке, на англичанке Ольге Поль, там же упоминается их сын – Георгий Альмединген, историк литературы и доцент Ленинградского педагогического института, умерший в уже в 1940-х годах.

Справка эта по разным причинам не полна и не точна. Во-первых, Ольга, жена Александра Николаевича, хоть и была родом из Англии, до замужества носила фамилию не Поль, а Полторацкая – она была родом из тех самых Полторацких, которые дали России множество крупных администраторов, промышленников, военных и просто известных лиц (скажем, незабвенная Анна Петровна Керн была в девичестве Полторацкой), а бабкой Ольги была племянница поэта Роберта Саути. Во-вторых, кроме сына Георгия, у Александра Николаевича и Ольги Сергеевны было еще шесть детей – и в том числе дочь Марта, о которой русскоязычному интернету до последнего времени не было известно решительно ничего.

Марта Александровна Альмединген родилась в Санкт-Петербурге в 1898 году. Отец её, Александр Николаевич, ушёл из семьи всего через два года после её рождения – печальное обстоятельство, которое лишило его бывшую жену и их детей и того невеликого достатка, который был у них прежде. Несмотря на постоянные материальные затруднения, Марта сумела поступить в Ксенинский институт благородных девиц, а в 1916 году и в Петроградский Университет, который закончила уже после революции в 1920 году. Тогда же начала преподавать в университете английскую средневековую историю и литературу. Её мать, Ольга-Сара Полторацкая-Альмединген, умерла в 1919 году. В сентябре 1922 года Марта получила разрешение покинуть страну и в начале 1923 года переехала в Великобританию, на родину её матери, где занялась преподаванием и изучением русской истории и литературы.

Вскоре она начала писать и публиковать (обычно под именем «Эдит Марта Альмединген») художественную прозу, книги по истории, воспоминания, и к концу 1930-х годов добилась в литературе первых серьёзных успехов. В 1937 году она опубликовала исторический роман «Молодая Катерина» («Young Catherine») о молодости будущей императрицы России Екатерины II. За ним последовали «Лев Севера» («The Lion of the North», 1938) о шведском короле Карле XII, «Замужем за Пушкиным» («She Married Pushkin», 1939) о Наталье Гончаровой. В 1941 году вышла и была тепло принята публикой книга воспоминаний Альмединген о русском периоде её жизни «Наступит завтра» («Tomorrow Will Come»), которая получила от журнала «Atlantic Monthly» весьма внушительный по тем временам приз в пять тысяч долларов как лучшая документальная книга года. Затем была издана «Фрося: Роман о России» («Frossia: A Novel of Russia», 1943) – полуавтобиографический роман о девушке из дворянской семьи, которая остаётся совершенно одна посреди урагана революции.

Среди вышедших в следующие два десятилетия книг Альмединген были исторические исследования о Карле Великом и допетровской и императорской России, биографические романы о Франциске Ассизском и Анне Павловой, антиутопия «Держись, возлюбленный мой город» («Stand Fast, Beloved City», 1954), детские повести, популярные переложения классических эпосов, цикл романов на основе реальной и богатой на события истории её собственной семьи… Всего Альмединген написала более четырёх десятков книг. Одной из последних её работ стали мемуары «Мой Петербург: Воспоминания детства» («My St. Petersburg: A Reminiscence of Childhood», 1970). Умерла Марта Александровна в своём доме во Фрогморе, графство Шропшир, в 1971 году.

Не стоит даже упоминать о том, что ни одна из её книг никогда не была опубликована на русском языке. К тому времени, когда это стало возможно, имя Марты Альмединген давно затерялось на полях обширных мартирологов русской эмиграции – имя одной из малопримечательных для взгляда из России бывших петербургских «ксенинок», которые хоть и нашли для себя новую Родину, но никогда не забывали о Родине прежней.

…На историю Марты Альмединген я набрёл совершенно случайно – благодаря единственному рассказу, опубликованному в 1929 году в совершенно не подходящем для неё чикагском журнале «Weird Tales». Но в мире всё тесно переплетено, и когда я начал вытягивать ниточку её истории, ниточка эта потянулась через Англию обратно в Петербург – на Смоленское лютеранское кладбище, где похоронены её предки, и на стоящую в пяти минутах ходьбы от моего дома Уткину дачу, некогда знаменитую, а ныне полуразрушенную родовую усадьбу Полторацких у слияния Оккервиля и Охты…

Выжато из блога Записки дюзометриста. Комментируйте хоть тут, хоть там. Welcome!

зима

“Нас возвышающий обман”: Трактат о пользе укрощения амбиций

В январе 2013 года я попросил коллег лишить меня привилегии участия в жюри “АБС-премии”. Коллеги просьбу удовлетворили, но посчитали (совершенно справедливо), что мои резоны нуждаются в объяснении. Поскольку такое объяснение может быть дано только через изложение моих взглядов на литературные премии вообще, я счёл уместным такое изложение и предоставить к сведению общественности.

Если бескомпромиссно следовать принципам, которые будут далее изложены, само моё согласие войти в состав жюри “АБС-премии” было формой ренегатства, как минимум – вопиющей непоследовательностью. Я это вполне сознаю, более того – вполне сознавал и тогда, когда Борис Натанович Стругацкий пригласил меня в жюри. Меня и до того звали включаться во всяческие премиальные дела, но те приглашения я под разными предлогами неизменно отклонял. Борису Натановичу, однако, я отказать не мог. На то было множество личных причин, которые сейчас уже не имеют никакого значения. Важно лишь то, что тогда я сознательно нарушил установленные для себя правила. Само собой, меня такая ситуация нервировала, я воспринимал её как крайне неудобную, но пока во главе проекта оставался Борис Натанович, руки у меня были связаны. Теперь же, как бы ни ела меня печаль прощания с человеком, которому я столь многим обязан, пришло время вернуться к состоянию, которое я считаю для себя нормальным.

В чём же заключается для меня эта “норма”? Если в нескольких словах: литературные премии представляются мне чем-то вроде общедоступных протезов, иллюзорно компенсирующих неспособность отдельных индивидуумов сформировать собственные эстетические оценки. Допускаю, что для людей, склонных не доверять своим вкусам, такие протезы могут даже оказаться неиллюзорно полезны. Но мне лично любая зависимость от литературных премий – в качестве присуждателя, получателя или стороннего наблюдателя – представляется совершенно никчёмной, а потому вредной и подлежащей среди меня искоренению.

Я прекрасно понимаю, что такие премии – это просто инструмент, с помощью которого окололитературное сообщество выстраивает свои отношения с тем или иным важным для этого сообщества деятелем. Вряд ли кому-то придёт в голову отрицать, что у этого инструмента есть масса достоинств. Но у него есть и порок, и именно на нём я хотел бы сосредоточиться.

Порок этот связан не столько с литературными премиями как таковыми, сколько с привычкой публики интерпретировать их как эстетический индикатор: раз книга получила премию, значит, её культурная ценность “объективно высока”. В такой привычке нет ничего удивительного – она вполне целенаправленно насаждается и культивируется. Некоторые литературные премии рассматриваются их учредителями как предприятия, имеющие целью повышение авторитетности, узнаваемости, репутационного веса тех или иных литературных или окололитературных сообществ. Крупные премии целенаправленно “раскручиваются”, при этом всячески подчёркивается их важность как инструмента выявления “настоящих” культурных достижений в океане всего сущего.

Оно бы и пускай, если бы постоянно не всплывало в этих контекстах лживенькое словечко “объективность”.

В неизбывном стремлении придать такую характеристику личным или групповым эстетическим оценкам я лично вижу проявление инфантильности, и только. О вкусах, как показывает практика, не устают спорить вопреки даже общеизвестным истинам. И участникам таких дискуссий совершенно необходимо, чтобы их субъективное “нравится” и “гениально” выглядело более обоснованным, чем чужое и столь же субъективное “не нравится” и “чушь”. Им хочется придать своему субъективизму какие-нибудь мало-мальски “объективные” основания, добавить к нему что-нибудь, поддающееся рациональному обсчёту. Тем, кто идёт на поводу таких хотений, “Мензура Зоили” должна грезиться вполне осуществимой, хотя если попросить их подписаться под этим утверждением, они, несомненно, с негодованием такое предложение отвергнут.

Но это на уровне рацио, а у подсознания свои тараканы, среди которых один из крупненьких – неуверенность в себе и своих эстетических оценках. Эта неуверенность, особенно пока она не осознана субъектом, требует каких-то внешних подпорок. Например, чтобы чужое мнение совпадало с твоим. Еще лучше, чтобы таких совпадающих мнений был миллион, это не стыдно предъявить как серьёзный аргумент. То есть, стыдно, конечно, но этот стыд поделен на миллион, а потому переносим.

Именно поэтому в качестве “мерила таланта” автора и “гениальности” произведения регулярно предлагают то тиражи выпущенных книг, то количество опубликованных положительных отзывов и рецензий, то размеры авторских гонораров, то число переводов на другие языки и/или экранизаций, наконец – число полученных литературных премий…

У всех этих “мерил” есть грандиозный плюс: они поддаются строгому учёту, то есть, вполне соответствует критерию “объективности”.

Но у них есть и грандиозный минус: эта “объективность” никак не обеспечивает победу в споре о вкусах. А если бы обеспечивала, то главными русскими книгами XX столетия были бы шедевры Леонида Ильича Брежнева “Малая земля” и “Целина”.

Я тоже грешен, я далеко не сразу осознал, что мои эстетические или иные пристрастия вовсе не нуждаются ни в каких внешних “подпорках”, что для моих “нравится” или “не нравится” не нужно чьё-то согласие и что чьё-то несогласие вовсе не ставит их под сомнение. Однако вот уже много лет такая зависимость от чужих мнений (при наличии своего собственного, осознанного и сформулированного) не имеет для меня никакого смысла.

Но ведь “спор о вкусах” – это тоже форма зависимости от чужого мнения. Потому что не соглашаться можно с аргументом. Протестовать можно против искажения цитаты или применения недопустимого в дискуссии приёма. Опровергать можно логически ущербное доказательство. Но чужое мнение о книге, фильме, картине или симфонии можно лишь сопоставить со своим собственным, осознавая при этом их полное субъективное равноправие. Я могу оценить, принять или отвергнуть мнение другого человека, но я не чувствую от его мнения зависимости – точно так же, как он не должен чувствовать зависимости от моего. Он так же свободен в оценках, как я, и точно так же, как я не могу строить оценки на основе его опыта, так и он не может при выработке оценок руководствоваться моими резонами, которые для него более или менее, но всё-таки чужды. При этом, как бы ни были различны наши критерии и обстоятельства, наши эстетические оценки безусловно равноправны в их субъективности.

Однако литературные премии неявно (а иногда и вполне явно) навязывают сообществам, на которые они ориентированы, совершенно другую модель восприятия. Механизм этого протезирования прост: коллективно присуждаемая премия на входе суммирует субъективные оценки членов жюри или участников голосования и выдаёт на выходе некий результат, который в восприятии публики должен выглядеть “более объективным”, чем любое частное и заведомо необъективное мнение.

Даёт ли сложение субъективных оценок объективный результат? Вопрос, несомненно, риторический. Статистика подсчёта голосов, конечно, объективна. Но это объективность арифметики, в крайнем случае – алгебры, но никак не объективность гармонии (читай – эстетики). Для того, чтобы определить, хорош ли вкус именно этого незнакомого помидора, вы же не станете пересчитывать число выложенных на прилавке томатов вместо того, чтобы просто попробовать его?

Вся эта “арифметика” может быть “конвертирована” в личную оценку произведения (кстати, с потерей всяческих оттенков “объективности”) только одним способом – через личный авторитет участников голосования или членов жюри. Если их авторитет для меня достаточно высок, у меня будут основания обратить внимание даже на их арифметически обобщенную оценку. Понятно, что мнению одних участников процесса я более доверяю, мнению других – менее. Про некоторых я знаю, что за их оценкой произведения обычно стоит глубокий личный анализ, я более-менее представляю их эстетические предпочтения и установки. Я могу не разделять их оценки, но я так или иначе придаю им значение. Такие индивидуальные мнения можно осознать, принять к сведению, сопоставить с моими собственными.

Но это верно только для случаев, когда я могу соотнести конкретные оценки с теми, кто их выставил. А какие у меня основания сопоставлять моё мнение с безликим усреднённым результатом голосования сотен или тысяч неизвестных мне участников? Или вы действительно изволите полагать, что у тысячи читателей может быть некое общее эстетически значимое мнение – среднеарифметическое, интегральное или рассчитанное с весовым коэффициентом? Кто из этих сотен и тысяч голосовавших даёт мне рекомендацию? Кто все эти люди? Чем их оценка отличается от безликого топа продаж?

“Бронзовая улитка”, личная премия Бориса Натановича Стругацкого, этого недостатка была лишена совершенно. Те, для кого авторитет БНС был бесспорен, воспринимали награждённые им произведения как столь же безусловную личную рекомендацию.

С “АБС-премией” уже возникали вопросы. Здесь тоже всё держалось на авторитете Бориса Натановича, который определял список финалистов – и, опять же, каждое выбранное им и прошедшее в финал произведение несло им лично выставленный “знак качества”. На следующем этапе жюри могло только “ранжировать” претендентов в каждой номинации, расставить их на места с первого по третье, что, в общем, и давало минимальное ощущение интриги. Но что могли добавить мнения членов жюри к уже высказанному мнению БНС? Много ли эти мнения стоили? С учётом того, что их оценки были обезличены – ровно ничего.

Премии, присуждаемые массовым анонимным голосованием, в этом отношении выглядят уже совершенно бессмысленными. Конечно, есть и другие ракурсы – для издательской и книготорговой индустрии популярная среди читателей премия может быть хорошим стимулом выпустить и успешно продать книгу, для самого лауреата получение премии – знак того, что эта аудитория его работу в целом одобряет, да и для множества читателей которые не озадачиваются писанием рецензий, участие в голосовании может быть чуть ли не единственным способом высказать своё мнение об, извините за выражение, текущем литературном процессе, – или, как говорил Борис Натанович, “сделать приятное хорошему человеку”.

Такие ракурсы есть, но какое отношение они имеют к моему частному мнению о том или ином произведении? Для того, чтобы публично высказаться о книге, мне нет никакой нужды участвовать в общем голосовании. “Сделать приятное хорошему человеку” я могу тем же способом – написав и опубликовав рецензию или статью. Получать премии мне приятно, но ни малейшего стремления “номинироваться” и “премироваться” я давно не испытываю – надеюсь, из предыдущего текста должно быть понятно, почему.

Следует прояснить и то, что против института литературных премий как такового я совершенно ничего не имею – ровно до тех пор, пока этот институт не имеет отношения ко мне. Коллеги воспринимают всю эту премиальную активность как общественно полезное или прикольное времяпровождение, как алхимическое делание, как коммерческий проект? Чудесно! Фэндом обожает такие игры? Прекрасно. Фэндом считает возможным сам с собой дискутировать, “правильно” или “неправильно” та или иная премия вручена? Флаг в руки. Фэндом организует и раскрывает заговоры с целью вручения тех или иных премий “кому надо”? Простите, а чем фэнам ещё заниматься – в массе?

То же самое касается писательских сообществ и учреждённых ими премий. Меня давно перестало удивлять, что очередной микросоюз мегаписателей учреждает кубок для победителя ежегодного забега среди своих членов – повторяю, это более чем естественно. (Хуже было бы, если бы прошлогоднего вожака загрызали в ритуальной схватке, а премия – это хотя бы ритуал вполне цивилизованный.) Да, в таких забегах можно увидеть всё, что душа пожелает – от острых приступов самолюбования до рудиментов нежной инфантильности. Ну и что? Это ведь так по-человечески. К тому же, вдохновляться на творчество “низкими истинами” удаётся очень немногим, большинство так или иначе отдаёт предпочтение “возвышающему обману”. Соблазн так велик.

А какой тут простор для пестования и ущемления амбиций! “Снова не дали мне, снова дали Лукину!” И дальше: “Ну сколько можно наваливать премии на Лукина, у него их уже мульон!” – “Да, действительно, надо что-то с этим придумать”. И ведь придумают! Например, дадут Лукину “суперпремию”, чтобы был повод освободить его от получения ежегодных статуэток (в США такую штуку организовали для блистательного художника-фантаста Майкла Уэлана – пора перенимать опыт). Или, чтобы порадовать как можно больше хороших людей, наравне с премией “Лучший за год” начнут вручать премию “Почти лучший за год” и премию “Ну вот чуть-чуть не дотянул”, последнюю – в трёх степенях, а также в версиях с крыльями, с мечами и с пропеллером.

Премий становятся больше, число награждённых и их шансов огрести желаемое – тоже. Тем самым, легко заметить, аппетиты соискателей только усиливаются, амбиции жаждущих премироваться начинают идти в рост, и идут тем скорее, чем меньше у претендентов обнаруживается оснований для гордо поднятого навершия. Писатели чуть ли не в открытую становятся жрецами этих смешных страстей, устраивают заговоры, чтобы не дать премию конкурентам, проводят своих “агентов” в номинационные комиссии, свободно выкладывают в интернет то, что раньше грозно запрещали публиковать “пиратам”: “Вот мой текст! Голосуйте за меня!”

Вам не кажется, что всё это – симптомы острой зависимости… от чего? Неужели от среднего арифметического?

А как вам фантастический роман, в котором полученная литературная премия причисляет лауреата к мистическому “Ордену Святого Бестеллера”? Роман иронический, конечно, но оцените сам факт воплощения этой темы в крупной форме!

Вам всё это не представляется мелочной суетой? Мне – представляется. И ещё фетишизмом. И заодно укажу на стремление подменить личные эстетические критерии безличными “общественными”, опять же ради того, чтобы якобы усилить “объективность”. А вспомните популярную на форумах тему “Как надо писать, чтобы получить литературную премию”? Читай: пусть мне никогда не стать Лукиным, но уж на “бранзулетку”-то я могу чего-нибудь настругать? Конечно, можешь. Даже не сомневайся. Хватит на всех. В крайнем случае, можешь пойти проверенным путём: учредишь что-нибудь у себя на районе и сам себе вручишь; в спонсоры с удовольствием пойдёт местный пивзавод, а муниципальная пресса обеспечит начинанию всемирную славу.

Вам всё ещё странно, что мне скучно иметь отношение к этому детскому саду? Я никого не осуждаю, боже упаси, просто возраст к некоторой взрослости обязывает – лично меня. И ещё я ощущения зависимости не люблю, особенно зависимости от чего-то среднего и арифметического. А оно подступает, это ощущение, подступает, как только мне в очередной раз предлагают присоединиться к какому-нибудь премиальному голосованию – присоединиться хоть в качестве голосующего в урну, хоть в качестве считателя голосов из урны, хоть в качестве самой этой почётной урны. Спасибо, конечно, но я уж лучше так погуляю, никого не стесняя.

А в остальном – больше премий, хороших и разных. Пусть их объективное количество, наконец, окончательно победит их субъективное качество. Пусть фэнтези меряется числом номинаций с научной фантастикой, горячее отставивает право непримиримо сражаться с кислым, а ля второй октавы пусть вновь и вновь придирчиво сравнивается с цветом небесной лазури. Или наоборот. Не имеет значения. Мне важно только, чтобы это “море волнуется раз” плескалось без моего участия. Чтобы мне не предлагали нацепить протез, который мне совершенно не нужен. И чтобы моё личное эстетическое чувство не оскорбляли, предъявляя в качестве весомого фактора не существующее, но зато тщательно средневзвешенное эстетическое бесчувствие.

“Да полно! – воскликнет читатель сего трактата. – Можно ли вообще считать, что автор его принадлежит к сообществу любителей фантастики? Эко горазд он демонстрировать в адрес соратников сарказм унд иронию!”

И вот тут, господа и дамы, я позволю себе последнее уточнение, чисто филологическое.

К сообществу я, безусловно, принадлежу.

Но сообществу, безусловно, нет.

Казалось бы – один предлог, а какая разница!

Спасибо за терпение.

Выжато из блога Записки дюзометриста. Комментируйте хоть тут, хоть там. Welcome!

зима

Питер Уоттс, «Ложная слепота» («Blindsight», 2008)

Питер Уоттс, Ложная слепотаВесьма показательный образец хорошей философско-концептуальной современной фантастики, на примере которого можно видеть как органические достоинства, так и органические недостатки этого направления.

Вероятно, стоит предупредить тех, кто только собирается взять книгу в руки: заранее абстрагируйтесь от центрального персонажа. Хотя повествование ведется от его лица, смотрите на описанные им события не его глазами, а своими собственными, удерживая с Сири Китоном умеренно-вооруженный нейтралитет. Повествование от первого лица – лишь одна из ловушек, которую приготовил читателю автор, и другие я раскрывать не буду, просто дам предупреждение: ожидайте подвоха постоянно. Важно и то, что автор, расставляя для вас ловушки, предлагает и способы их обезвреживания. Уоттс делает ставку на интеллект читателя, и если вы эту ставку примете и поддержите, роман вам покорится.

У вас может создаться впечатление, что автор просто дразнит вас, рассыпая по тексту немыслимое число новых концепций – иногда просто обозначая их одним лишь названием, иногда подробно разбирая их основания и следствия. Это впечатление одновременно и верно, и обманчиво. По-моему, ни один концепт не использован Уоттсом ради лишь впечатления, «дымовой завесы», создания иллюзии интеллектуализма. Каждый, даже самый бегло упомянутый, обоснован и может быть снабжен серьезным научным аппаратом. «Ложная слепота» – яркий пример гипертекстового характера современной интеллектуальной литературы, которая подразумевает существование вокруг собственно текста необъятных информационных пластов, доступных читателю при желании и минимальном умении их вскрыть. Роман сводит эти пласты в структуру, продуманно пересекает их, исследует области пересечения и вычленяет из них несколько крупных философских проблем, главной из которых для меня оказалась проблема противоречия между интеллектом и разумом.

Я получил немалое удовольствие, наблюдая за тем, как эта тема раскрывается через нетривиальные образы персонажей романа (очень немногочисленные) и ситуации, в которые они попадают. В качестве сюжетного фона Уоттс использует ситуацию Первого Контакта с принципиально нечеловеческой цивилизацией (впрочем, применимость термина «цивилизация» тут тоже крайне сомнительна), мастерски выращивая из неё все новые зеркала, в глубинах которых могут сгинуть и герои романа, и поддавшиеся его сюжетному вихрю читатели.

Кажется, мне удалось удержаться по эту сторону стекла, а потому я могу судить только об одной стороне «Ложной слепоты» – рациональной. Эмпатическая часть книги тоже могла бы оказаться сильной, но по ряду особенностей моего восприятия романа (некоторые я упомянул выше) оказалась почти совершенно закрыта – хотя автор и её расчерчивал, тщательно заряжал и импланитировал в текст. Но на мне его техника, увы, не сработала. Я любовался ею со стороны, изредка аплодируя наиболее изящным решениям, но не отдавая себя во власть его мастерства. Если меня пытаются гипнотизировать и мне удается это вовремя распознать, я чисто рефлекторно сопротивляюсь манипулятору. С «Ложной слепотой» получилось именно так. Я отдаю должное мастерству Уоттса, но встраиваться как читатель в его текст не имею ни малейшего желания.

Принять его к сведению – да. Принять близко к сердцу – нет.

Тем не менее, «Ложную слепоту» я без малейших оговорок рекомендую любым читателям. Потому что – зачем им нужны мои оговорки? Начав читать роман, они сами изобретут их в ассортименте и дозах, необходимых для сбережения внутреннего комфорта.

Выжато из блога Записки дюзометриста. Комментируйте хоть тут, хоть там. Welcome!

зима

«Шрам» Дяченко выходит в США

На Amazon.com появились данные англоязычного издания «Шрама» Марины и Сергея Дяченко. Книгу выпустит Tor Books 28 февраля 2012 года. Изображения обложки пока нет.

На всякий случай, если кто не знает: Tor Books считается одним из ведущих издателей художественно-значимой фантастики в США. С точки зрения читателей «Locus» (а это показатель для отрасли) так издательство вообще безусловный лидер — c 1988 года Locus Award в категории «лучшее издательство» получает только Tor, без вариантов. И то, что Дяченко вошли в число авторов именно Tor, меня лично радует безмерно.

TwitterLiveJournalFacebookDeliciousShare

Выжато из блога Записки дюзометриста. Комментируйте хоть тут, хоть там. Welcome!

зима

Дэн Симмонс, «Друд, или Человек в черном» / Dan Simmons, «Drood» (2009)

Дэн Симмонс написал роман о гении и злодействе. Нет – роман о гении и посредственности, которая самозабвенно грезит дорасти до злодейства.

Писатель Уилки Коллинз не любит писателя Чарлза Дикенса. О, как же Уилки Коллинз его не любит. Они друзья, соавторы, соратники по работе в журнале, даже родственники (брат Коллинза женат на дочери Диккенса) – и всё это безусловный, неустранимый, лютый повод для ненависти.

Был ли Диккенс гением? Вопрос того же ранга сложности, что «быть или не быть», потому что ответ на него, безусловно принимаемый всей англоязычной публикой, для Уилки Коллинза не годится. Диккенс – гений? Этот негодяй, который ради комфорта свиданий с молоденькой любовницей выгнал из дома жену, мать его детей – гений? Этот самовлюблённый писака, который не способен выстроить композиционно внятный сюжет, который слишком увлекается своим текстом, чтобы удержать его в порядке и строгости, слишком очарован собой, чтобы взглянуть на свои литературные штудии объективно и беспристрастно и увидеть их бесчисленные несовершенства – гений? Да он пустышка! «Неподражаемый»? Только в том, как он задирает нос. Фанфарон. Лицемер. Мыльный пузырь.

В общем, Уилки Коллинз ясно наблюдает в Диккенсе свои собственные черты. Именно их он и ненавидит. Ненавидит себя самого. Но поскольку самого себя он в то же время искренне любит, то ему остаётся только ненавидеть Диккенса, которого он щедро наделяет своими собственными пороками.

Ведя повествование от лица Уилки Коллинза, Симмонс мастерски рисует одновременно два образа: образ того, о ком говорится, и образ того, кто говорит. Стереоскопичность получается неимоверная: хорошо различимы и гора Фудзи в лучах заката, и жаба, которая громко выражает недовольство несовершенством наблюдаемого пейзажа. Поскольку точка зрения отдана автором именно жабе, она полностью в фокусе читательского внимания, более того – она делает всё, чтобы мы видели её насквозь.

Она исповедуется.

Уилки Коллинз в романе Симмонса омерзителен и жалок. Ему сочувствуешь, хотя он откровенно и высокомерно на сочувствие напрашивается – а потакать таким претензиям, конечно, очень по-христиански, но медицина на этот счёт всегда пребывала в сомнениях: не закрепить бы комплексы, не свалить бы психику пациента в Мальстрем. Поздно: Коллинз уже исчезает в водовороте, порождённом слабостью характера, привычкой к употреблению опиума, сословной мизантропией и – осознанной ненавистью. В мыслях и грёзах своих он убивает Диккенса, убивает тех, кто становится преградой этому убийству, и эти убийства ничуть не менее реальны, чем те, о которых пишет «Таймс». Автор «Лунного камня» не может победить свою параноидальную шизофрению и не хочет с ней боротся – нет, он наслаждается ею. Он не такой, как все. Он не такой, как Диккенс! У него другой Лондон.

Ужас в том, что границы между его Лондоном и Лондоном Диккенса не существует не только для Коллинза, но и для читателя. Впрочем, нет – эта граница есть, и её зовут Друд. Как призрак Гамлета-старшего отмерил для Гамлета-младшего границу между намерением и воплощением, так и Друд становится для Уилки Коллинза причиной и инструментом его мести, даёт его действию имя.

Важно, что имя это даёт действию не сам Коллинз, а опять же Чарлз Диккенс (Уилки Коллинз, похоже, способен плодить только свои собственные отражения). Реален ли Друд? В той же степени, в какой реален одержимый им человек. Вымышленный персонаж часто оказывается лучшим советчиком, чем живущий по соседству приятель, а воображаемый злодей способен подчинить своей воле куда успешнее, чем профессиональный гипнотизёр. Вымысел влияет на наши поступки, которыми мы воплощаем этот вымысел в реальность. Двойник пишет за нас книгу, призрак совершает за нас убийство, в опиумном сне мы беседуем с Диккенсом о том. как тот намерен завершить роман, смертью автора навсегда избавленный от завершения. При этом готовый текст – перед нами. Мешавший нам человек – исчез. И мы точно знаем, как могла бы быть раскрыта тайна Эдвина Друда. Это ли не реальность?

Кроме того, воображаемый Лондон в смрадном тумане Ист-Энда неотличим от реального.

Симмонс заряжает роман настоящей литературной магией, изумительно играет с рифмовками, аллюзиями, цитатами. Параллели с легендой о Моцарте и Сальери приходят к читателю не сразу, и автор мастерски держит их на некотором расстоянии от повествования – как и мотивы и героев По, Стивенсона, Конан Дойла… При этом Симмонс не отказывает себе в удовольствии отвесить несколько смачных оплеух нашим современникам («Лучше остаться в неведении относительно личности убийцы Эдвина Друда… чем позволить менее одарённому писателю поднять перо, выпавшее из руки Мастера» – пишет издатель Диккенса в ответ на предложение Коллинза закончить недописанный тем роман; какой сарказм заключён в этой цитате для нынешних продолжателей чужих черновиков!)…

…И всё это было бы восхитительно, если бы не изобретенный Симмонсом Уилки Коллинз. Если бы не жаба. Да, она, как умеет, рассказывает о красоте и величии Фудзи, но каждым словом пачкает её, втаптывает в болото, слизывает снег со склонов, оставляя взамен омерзительную слюну, в которой вязнешь и тонешь, задыхаясь. Симмонс подразумевает для читателя романа такую могучую эстетическую и нравственную закалку, которой у меня просто нет. Чтение «Друда» – это непримиримая война с человеком, от лица которого ведётся повествование. Его отторгаешь практически в каждом его проявлении, слове и действии. «Друд» – это средство излечения от снобистской самовлюблённости. Лекарство, намеренно горькое, предназначенное не для анестезии и забытья, как лауданум, не для самообмана, как плацебо, а для создания эффективного иммунитета, как прививка оспы.

Вы наверняка не будете перечитывать «Друда» для удовольствия. Вы вообще навряд ли будете его перечитывать, если вы не профессиональный книжный червь (я бы даже перефразировал – «если вы не профессиональный скарабей», читавшие роман меня особенно хорошо поймут).

Но прочитать его один раз нужно обязательно. Осознанно и добросовестно. Как лекарство.


Выжато из блога Записки дюзометриста, комментируйте хоть тут, хоть там. Welcome!
зима

Игра словами

Дмитрию Быкову

Став героем, любой сразу станет изгоем,
Каждый умный с изнанки дурак.
Принимая одно, ты принимаешь другое,
И отказаться не можешь никак.

Совершая подвиг именем Бога,
Ты вступаешь в домен Сатаны.
Выбираешь дорогу? Но любая дорога.
От стены до другой стены.

Шедевры зависят от сорта олифы,
А один бывалый моряк
Говорил: зрячий может воткнуться в рифы,
Коль слепой не зажжет маяк.

Любая дверь разделяет пространства,
Позволяя, верь иль не верь,
Между ними ходить и по ним же странствовать -
Но только если открыта дверь.

Продолжать? Зачем?… Право, это пошло,
Оппозиции общих мест.
Но верно и то, что, помимо ложных,
Есть и те, что имеют вес.

Я не верю «Правде», но верю лицам,
Не взыскую правд, но не лгу.
Я не вижу смысла любить столицы,
Но и жить без них не могу.

Оппозиция может быть конструктивной,
И любить себя самоё.
Не уверен, что первое мне противно,
Но второе – факт, не моё.

Нет понятий простых, нет понятий и сложных -
Коль итог больше суммы частей,
Произвольно паруя понятия, можно
Видеть смысл и в собачьем хвосте.

Комбинируя методы, смыслы и формы,
Рифмы тщательно в строках двоя,
Автор лжет, если верен безликости нормы,
Ведь критерий для истины – «я».

Я не верю, что правда крепчает от крови,
Что скитается в драном плаще…
Но если видеть себя в каждом взорванном слове,
То солгать не удастся вообще.


Выжато из блога Записки дюзометриста, комментируйте хоть тут, хоть там. Welcome!
зима

Перечитывая “Гиперион” Симмонса

Тот, кто будет читать этот роман как жанровую фантастику, будет разочарован. Будущее, космос, временнЫе парадоксы - это всё тут есть, но если читатель пассивно плывёт по сюжету и не пытается включиться в грандиозный спор, который Симмонс ведёт с самыми влиятельными в XX веке философскими концепциями - такому читателю ничего не светит.

Симмонс один за другим ставит несколько метафорических экспериментов, целенаправленно и очень эффективно разрушая мировоззренческие догмы. История священника Поля Дюре - безжалостное исследование фундаментальных мировоззренческих основ христианства, в котором оборение смерти и “жизнь вечная” играют более чем существенную роль. История профессионального солдата Федмана Кассада испытывает на прочность и взрывает изнутри “идеалы рыцарства”, которые до сих пор почитаются в европейской цивилизации как одни из фундаментальных её достижений. История поэта Мартина Силена разрушает поздний культурный миф о художнике как о “потрясателе душ”. История Сола Вайнтрауба - инверсия ключевого для авраамических религий символа приносимой Богу жертвы. История Ламии Брон - продолжение темы способности человека противостоять силам, созданных им, но немыслимо превосходящих его собственные - ещё одна инверсия демиургической темы “Франкенштейна”. И, наконец, история Консула - история предопределённого предательства, которое оказывается ключом к смене мировой парадигмы - так же, как поцелуй Иуды стал ключом к Голгофе и зарождению христианской цивилизации.

И всё это богатство полемических смыслов, словно в фокусе, сходится в образе Шрайка - одним из самых мощных образов Творящей Смерти, которую когда-либо создавала литература.

Вы не сможете недооценить этот роман. Если он вам не понравился, это значит лишь то, что вы пока не готовы встретиться со Шрайком.

Но это пройдёт.


Выжато из блога Записки дюзометриста, комментируйте хоть тут, хоть там. Welcome!